О балете...

#1

Наталия С.

Модератор
Команда форума
Модератор
Privilege
#2
Огромное спасибо, Марина.
У меня ПРОСЬБА!!!!!!!!!!
Пожалуйста, если Вы не против, может Вы без ссылки дадите всю статью целиком. Она того стоит.
 
Последнее редактирование:
#3
Огромное спасибо, Марина.
У меня ПРОСЬБА!!!!!!!!!!
Пожалуйста, если Вы не против, может Вы без ссылки дадите всю статью целиком. Она того стоит.
Наташа, я бы с удовольствием, но почему-то не получается текст выделить нормально - очень много лишнего к нему приклеивается. Может быть, у кого не Мас, а PС, нет такой проблемы.
 

Наталия С.

Модератор
Команда форума
Модератор
Privilege
#4
Наташа, я бы с удовольствием, но почему-то не получается текст выделить нормально - очень много лишнего к нему приклеивается. Может быть, у кого не Мас, а PС, нет такой проблемы.
Марина, если Вы лично не против, можно, попробую....
Просто преклоняюсь перед М.Барышниковым. А в статье ещё много всего важного и интересного....
 

Наталия С.

Модератор
Команда форума
Модератор
Privilege
#5
Надеюсь, Марина не обидится..пришлось тоже повозиться, хотя у меня и не mac), но уж больно хотелось эту статью видеть и читать глазами...
Михаил Барышников: «Я в театре. Чего уж тут юлить»

16.10.2015


Михаил Барышников. Фото – Pavel Antonov
15 октября 2015 года великий танцор вышел на сцену Нового Рижского театра в спектакле Алвиса Херманиса «Бродский/Барышников».

Город шумит, как растревоженный улей. Перекупщики ликуют — еще несколько дней назад на портале объявлений некто отчаянный умолял продать билет за 500 евро. Сегодня, накануне премьеры, платили уже и 1750, если не врут, конечно.

О чем она плачет
— Вы знаете, что люди ночевали в палатках перед театром, чтобы купить билеты на ваш спектакль?

— Знаю. Польщен.

— «Воротишься на родину. Ну что ж. Гляди вокруг, кому еще ты нужен»… Вы почувствовали сейчас, насколько вы здесь нужны?

— Ну, «нужны»… Это затребование другого порядка. Это затребование спектакля, того, что ты делаешь… Но в буквальном смысле — нет, не чувствую. Я даже когда в первый раз сюда возвратился после многих лет — у меня этого чувства не было. Я Латвию не считаю своей родиной. Но здесь кладбище. Могила матери.

— То, что вас в Риге узнают на улицах — сильно мешает жить?

— Стараюсь не обращать внимания.

— А бывают такие места, где вам не нужно прятаться под кепку и очки, чтобы сохранить инкогнито?

— Бывают. Приятно, когда идешь спокойно по улице или в музей… Бывают такие места. Не скажу, где! (Смеется.)

— По улице, в музей… А в театр?

— Я хожу в театр. Особенно когда приезжаю в Лондон. Смотрю, какие спектакли приходят к нам на Бродвей. В Чикаго, в Миннеаполисе иногда хорошие постановки появляются.

— Вам это интересно чисто зрительски или профессионально?

— Я вырос в театре. С детства моя мама меня таскала по театрам, вне зависимости от языка… Она ходила даже в латышскую драму совершенно спокойно. Ей было очень интересно. Вия Артмане, например: мама ее обожала, но не знала, о чем она играет. Вия Артмане плачет, а мама говорит: «О чем она плачет?! Скажи мне!» Я начинаю ей говорить, на нас все шушукают, шушукают — заткнитесь, пожалуйста, это же театр… А я — сколько мне было, 7, 8, 9 лет или там 10, — я говорю в полный голос, что она там…

Я говорил прилично по-латышски, все понимал. Я говорил: вот она плачет, потому что от нее ушел этот молодой человек. А на нас шушукают… Так же в кино. Я помню какие-то фильмы с Харалдом Ритенбергсом, черно-белое кино, он играл какого-то рыбака… Мама, шепотом: «Про что это? Кто сказал? Что там такое?»

В школе — балет и опера, естественно. Мы днями и ночами были в театре. Смотрели все, от «Лебединого озера» до «Пиковой дамы» и до Вагнера. Просто было интереснее внутри, чем снаружи или дома.

Последние три года мы жили на Югле, мы переехали из центра. Я делал уроки в трамвае, по дороге туда и обратно. Приезжал поздно вечером, уходил рано утром…

Начиная с 64-го года я начал ходить в театры в Ленинграде. В БДТ, Александринку, к Владимирову (Игорь Владимиров руководил Театром им. Ленсовета. — Rus.lsm.lv), в Комиссаржевку (Театр им. Комиссаржевской — Rus.lsm.lv). Мне было интереснее ходить в драму, чем даже… Нет, я ходил и в филармонию, но не так часто.

Я познакомился сразу же с театральными людьми, которые были гораздо старше меня. Они меня затянули в театр. Я познакомился с Петром Наумовичем Фоменко, он был Петя для меня тогда. Мы так подружились… и до конца его жизни. Я даже привез один раз вместе с Линкольн-центром его уже московский театр, «Войну и мир», по Пушкину спектакль с Кутеповыми («Египетские ночи» — Rus.lsm.lv). И потом, после его смерти, — «Семейное счастие»…

С Левой Додиным теснейшие были отношения… Он был женат на Теняковой… С тех пор мы встречаемся очень часто, то в Париже, то в Нью-Йорке, то где… на нейтральной полосе. С Виктором Новиковым (сейчас — худрук Театра им. Комиссаржевской, в конце 60-х — завлит там же. — Rus.lsm.lv.), с его Ларкой и Катькой. Я Катьку вез на руках из роддома, в такси. Я многих вез в такси из роддома…

Иосифа [Бродского] дочку — Анастасию Кузнецову — тоже вез из роддома. Когда мы познакомились с Иосифом в Нью-Йорке, я сказал — подсаживайтесь, нам есть о чем поговорить… и о ком… «О да», — говорит. С этого наша дружба и началась.

— Вы ведь в Питере не встречались?

— Не-е-ет. У нас было очень много общих близких знакомых, Азадовский, Генка Шмаков, Маша Кузнецова (Мария Кузнецова, мать дочери Бродского Анастасии — Rus.lsm.lv), Гарик Восков. Но они меня боялись знакомить с ним. Говорили — у тебя будут проблемы, пока не надо.

— Почему?

— Ой. Ну во-первых, говорили они, если узнают, что ты знаком с Иосифом, тебя не выпустят в Болгарию даже. Помилуйте… Конец 60-х, начало 70-х. Он вышел только из ссылки. И, конечно, меня действительно никуда бы не пустили, если бы знали, что у нас какие-то дружеские отношения, да даже нормальные. Многих так держали тогда. Хотя у меня в жизни не было идеи остаться на западе, уехать туда. Никогда. И все равно.

Ну как? Я видел его один раз, он читал, я помню, переводы и пару своих стихов. Мы приехали в ВТО, Гена Шмаков вел, и приехал и Женя Рейн, и Найман, еще, может, кто-то из питерских, Кушнер… Вечер поэзии был… Они читали… И я спускался за ним по лестнице винтовой, кто-то ему сказал — Иосиф, может, мы здесь, в ресторане ВТО, поужинаем? Он так дернулся и говорит — ты что?! Я рядом был, за ним буквально. У него на лице было — как кто-то мог вообще подумать, что он… ВТО — для него это была буржуазия. Этот крутеж, эти куртки кожаные…

Он старался держаться в стороне от этих дел. И театр он не любил. Искренне. И не понимал, и не хотел даже понимать. И на народе быть — не любил. Но в знакомые компании, где свои люди, где интересные женщины, он с удовольствием приходил. И уходил часто не один…

— Судя по фотографиям, в молодости он был очень недурен собой.

— Красавец был. Красавец был, действительно. Его сын, Андрей, когда приехал на его похороны… Я увидел: вот Иосиф, абсолютно вылитый. Гордое лицо. Профиль. У него магнит был такой серьезный в облике. И не сделанный. Физиология такая. Очень мощная.

— Алвис Херманис сказал, что этот спектакль — возвращение. Ваше — на родину. И к другу.

— Это была его идея. Не моя. Он мне предложил один проект, который я не мог сделать по всяким соображениям, потом я что-то предложил — ему не понравилось, потом еще что-то, еще что-то… И потом вдруг — вот это. «Как это? Как это можно вообще?». Я приехал к нему, он в это время был в Милане, переносил в Ла Скала «Солдатов» своих, я тоже был в Италии, после спектакля мы встретились, долгий разговор был…

И я знал, конечно, что он человек очень принципиальный и просто так, давайте там ловить рыбу в мутной воде — вряд ли… Я был уверен, что он знает, о чем речь. В нежном возрасте, нy я имею в виду тот нежный возраст, когда он начал читать стихи Иосифа, эта поэзия стала для него — метафорически — школой мужества… Взрослеть он начал ментально на поэзии Иосифа. И это он говорит, это его слова. И я ему поверил.

Мы работали в Цюрихе несколько дней. Потом начали читать друг другу по скайпу часами. Потом он приехал ко мне в Доминиканскую республику – у нас летний дом там – на пару недель, с семьей уже. Потом в Нью-Йорке неделю, потом здесь пару недель…. Так что у нас было достаточно времени.

Мы читали все. Он отбирал.

У него есть такой принцип — если человек сидит посреди зала и не понимает, о чем разговор, с первого раза, — надо менять. Так ушли все ссылки на великое прошлое. Естественно, Бродский был не такого уровня, как Цветаева, которую нужно со словарем читать человеку необразованному, как мне. Нет, ну правда, я не шучу, у Цветаевой действительно бесконечные ссылки на греков, на философию, на всю итальянскую культуру, на немецкую, скажем…

Ну ладно. Алвис взял «Портрет трагедии» —

Прижаться к щеке трагедии! К черным кудрям
Горгоны

Кто-то знает про Горгону, кто-то не знает. Но вообще, он оставил самое-самое простое. Иначе бессмысленно. Поэтому получилось: лирические стихи. Гражданские мотивы. И метафизика.

Время — время тоже занимало Иосифа. Пространство. Концепция пустоты вселенной — и его личной тоже. И смерть. Смерть — это самая крупная тема здесь, надеюсь, просматривающаяся. Прослушивающаяся. Иосиф действительно боялся смерти с самого младенчества. Он писал о смерти в 20 лет. И он предугадал свою смерть. Если вы помните «Натюрморт»…

Я сижу на скамье
в парке, глядя вослед
проходящей семье.
Мне опротивел свет.

Это январь.

Боялся. Особенно, когда уже одна операция, вторая… Курит, останавливается на каждом углу — «Давай подышим». Подышать — значит, закурить новую сигарету. Выкурит — «Пройдем еще, пройдем еще, пройдем еще…»

Век скоро кончится, но раньше кончусь я.
Это, боюсь, не вопрос чутья.
Скорее — влиянье небытия
на бытие. Охотника, так сказать, на дичь —
будь то сердечная мышца или кирпич.

Боялся смерти — но мы все… Я тоже боюсь. Хочется пожить все-таки. Стеная — только жить, только жить, подпирая твой холод плечом.

Только жить, только жить, подпирая твой холод плечом.
Ни себе, ни другим, ни любви, никому, ни при чем.
Только жить, только жить и на все наплевать, забывать.
Не хочу умирать. Не могу я себя убивать.

И это только начало. Хотел успеть. Все хотел успеть. А на него наваливалась масса ответственности. Нужно было куда-то ездить, в Вашингтон, поэт-лауреат, или там писать отзывы на книги… Единственное, где он душой отдыхал, — это Швеция и Венеция. Особенно Венеция. А везде его доставали. И дома, и когда он работал в Анн Арборе, в Мичигане. Студенты и профессура, звонки из Нью-Йорка, со всех сторон. Он мне говорит — вот, надо разбираться. И он разбирался.

— Но ведь все это, в конце концов, можно было отодвинуть в сторону.

— Он не мог. Он не мог.

Поставим памятник лжи
— Бродский говорил, что вы читаете больше него, знаете множество стихов…

— Ничего подобного. Он преувеличивал. Он так только, повеселить Волкова (в знаменитом интервью бывшему рижанину Соломону Волкову Бродский много рассказывал о Барышникове. — Rus.lsm.lv) Какие-то вещи он мне дал сразу же.

Первый раз, когда мы встретились после нашего знакомства… Это долгая история. Подъехал на машине, куда-то двинулись в Чайна-таун. Он говорит, вот, почитай (мы только-только перешли на ты), Марк Стрэнд, у него вышел сборник. Я говорю — нет, я не могу читать по-английски, я не умею. Он говорит — ну, через год, я думаю, ты сумеешь это прочесть и познакомишься. Он, говорит, замечательный господин.

Действительно, как-то пришел к нему, и… Вообще, он общался всегда с интересными людьми. Уже тогда, сразу же, — Сьюзен Зонтаг, Милош Чеслав, Дерек Уолкотт, Стивен Спендер… (Смеется.) Естественно, я сижу, как болван. И только потом что-то начал понимать. Он спрашивал, что я учил, что я знаю…

Я даже какие-то стихи ему читал, Пушкина, Мандельштама — Иосиф иногда просил прочесть что-то наизусть… Иногда — его. «А что ты знаешь из моих?» (Смеется.)

— А что вы знали из его?..

— Ну…

Слепые блуждают
ночью.
Ночью намного проще.
Перейти через площадь.

Это первые стихи, которые я еще с 64-го года… он уже был сослан… А у меня была очень близкая подруга, за одной партой мы сидели, Ольга Евреинова. Она из тех самых Евреиновых, из чешской линии, у нее был чешский паспорт. Ольга в совершенстве говорила на французском, чешском, русском, и она мне по секрету, под партой, показывает эти почти прозрачные листки. Я потянулся, а она мне — осторожней… Учительница нам урок истории читает, а мы, под партой… Я говорю — «Дашь?» А она мне — «До завтра». Переписывал…

Поставим памятник
в конце длинной городской улицы
или в центре широкой городской площади,
памятник,
который впишется в любой ансамбль,
потому что он будет
немного конструктивен и очень реалистичен.
Поставим памятник,
который никому не помешает.

Большинство было написано белым стихом. В рифму — только Стансы. Остальные — нет… Но про что это — было понятно (Смеется.) «Поставим памятник лжи»! Вау!

Метаморфоза
— Вам легко было произнести со сцены первое слово?

— В начале 80-х… Нет, не так… Франц Кафка, «Метаморфозы», спектакль, который делался не на меня: Стивен Беркофф сделал его на себя сначала, в Англии, будучи молодым, переделывал два раза, потом поставил для Романа Полански в Париже — естественно, на французском… И я был совершено поражен.

Роман замечательно играл. Просто замечательно. Я смотрел два или три раза подряд. Мы сидим за ужином с ним, еще пара человек; и он говорит — «Вот ты должен это взять и сыграть!» — «Ну я же не актер!» — «Не-не-не. Ты это можешь. Я тебе советую. По-английски, или в Лондоне, или в Нью-Йорке!». И у меня как-то загорелось. Тут же сидит его продюсер Ларс Шмидт, швед, последний муж Ингрид Бергман…. И вот так благодаря Полански я вылетел на сцену в первый раз. И сразу — на Бродвей.

Конечно, было страшно. Кафка, мой акцент, тогда я по-английски сносно говорил, но не так хорошо, как даже двумя годами позже… Спектакль прошел по-разному, разные были рецензии, я даже какую-то премию критиков получил, но несколько месяцев мы играли на Бродвее 7-8 спектаклей в неделю. Я озверел в конце концов.

Я еще руководил театром тогда (American Ballet Theatre — Rus.lsm.lv), даже ставил там что-то, так что днем, до четырех, до пяти, я работал, а потом… Тяжело было очень. Мы же еще «двойники» играли, в среду — два, в субботу — два, в воскресенье — один, потом один день перерыва, и опять…

Зато партнерами у меня были замечательные актеры, Лаура Эстерман, Рене Оберженуа — вы его не знаете? Он театральный человек, но много снимается в кино и на телевидении, такой характерный актер, у него потрясающий голос. Рене живет в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, так что мы с ним видимся, до сих пор. Он меня как-то воодушевил и поставил на ноги, обнадежил меня, что мне нужно играть, продолжать.

И как-то завертелось — Резо Габриадзе приехал, приятель Юза Алешковского еще по России, он меня завел сделать спектакль «Доктор и пациент, или Запрещенное Рождество», человек-машина, сумасшествие, — это его тема, он ее уже долго обсасывал. Потом Беккет с Джо Энн Акалайтис: «Короткие истории» в New York Theatre Workshop. Потом Чехов, «Человек в футляре» и «О любви» — Анни-Би Парсон и Пол Лазар как-то интересно эти рассказы соединили…

Потом Крымов, естественно. (Дмитрий Крымов поставил для Барышникова спектакль «В Париже» по прозе Бунина. — Rus.lsm.lv.). Тогда в первый раз я говорил со сцены по-русски и по-французски. Было очень приятно играть на родном языке. По-французски я тоже прилично говорю, так что… Мне нравилась роль. И славные ребята очень у него. Анечка Синякина. Хорошие, хорошие они, они славные очень, крепкие, сплоченные. Очень приятно с ними общаться.

Потом Боб Уилсон. «Старуха» Хармса и сейчас «Нижинский» (этот новый спектакль о великом русском танцоре называется Letter to a Man, «Письмо человеку» — Rus.lsm.lv.) Не знаю, может, я пропустил что-то.

— В «Нижинском» вы говорите по-русски?

— И по-английски, и по-русски, как и в «Старухе». Но в «Нижинском» Боб ввел и другие голоса: свой голос, женский голос — это голос Люсинды Чайлдс, актрисы и хореографа, с которой он делал спектакль «Эйнштейн на пляже» (опера Филипа Гласса. — Rus.lsm.lv.). Люсинда была «пара глаз» для него, когда мы ставили движение, немножко подчистила какие-то вещи — хореографа как такового не было ни в «Старухе», ни в «Нижинском» – пришлось мне самому этим заниматься.

И когда Алвис посмотрел «Нижинского» (по-моему, ему не понравилось — ну, это нормально, у него были собственные мысли по поводу Нижинского, а тут чужие — сказал, что это как женщине увидеть свое платье на другой), мы решили, что и здесь все будем делать сами. Должна быть естественная реакция на метр. А не кто-то привносит это извне. Я должен был прочувствовать это сам. И он сам.

Мы вдвоем сражались, что это, как это, и когда он говорит «Да, вот сейчас — да», и я говорю — «Да», то это действительно «да». У нас нет такого — может, я не прав. «Да» — значит «я прав».

— Как вам удобней передавать со сцены эмоцию — словом, движением?

— Неуверенностью скорее. (Смеется.) Это такое сладкое чувство — страх… Не абсолютная боязнь… Но…

Я человек очень нервный в любых спектаклях, будь то танец, или надо выходить и речь держать перед какими-то людьми, или интервью на телевидении. Все это меня несколько бесит. Особенно первые несколько минут.
Поэтому этого не занимать — страха. Опять же… как у Иосифа…

Мир больше не тот, что был
прежде, когда в нем царили страх, абажур, фокстрот,
кушетка и комбинация, соль острот.
Кто думал, что их сотрет,
как резинкой с бумаги усилья карандаша,
время? Никто, ни одна душа.
Однако время, шурша,
сделало именно это.

Я думаю, если актер или танцовщик не чувствует ничего, когда выходит на сцену, не чувствует волнения при внутренней задаче — тогда это похоже на пустоту. Когда он абсолютно уверен в себе… Тогда это уже — как речь политика. А искусство. Этот первый мазок, этот прелюд композитора, когда он начинает что-то сочинять… или первая ария сопрано… Взять первую ноту — это же не так просто. И в драматическом театре то же самое.

— Вы корите себя за то, что что-то не станцевали, не сыграли?

— Нет. У меня такого никогда не было. Мне предлагали массу проектов все время и все время предлагают, главное — выбрать правильно. Я не буду называть проекты, которые длились месяцами, но… Не самые удачные. О которых думаешь — надо было делать что-то другое, наверное. Но на провалах тоже учатся.

— У вас были провалы?

— Были. Были. Конечно, были. Ну, не обязательно провалы, не обязательно плохие рецензии. Иногда рецензии были хорошие, а мне спектакль очень не нравился. Или в отношениях с каким-то режиссером или каким-то актером лажа была.

— Когда вы выбираете проекты, что для вас важнее: тема, компания людей?

— Ну, естественно, я не делаю спектакли с незнакомцами. Совершенно. Иногда, конечно, орешек раскалывается и какая-то подлянка получается. Не без этого. Но, скажем, с Алвисом мы все-таки общались до того.

Я знаю латышских людей, я все-таки вырос с ними. Он очень организованный, он не пойдет на какой-то компромисс или на что-то такое дешевое. Если он что-то делает, он знает, про что и почему. Я ему стопроцентно доверяю, у него безупречный вкус, и настойчивость, и жесткость у него есть.

Он очень сдержанный человек, он очень образованный, начитанный и где-то скептик; но он человек мира — или желает быть им; во всяком случае, человек Европы, это определенно. Его интересует политика, его интересуют людские судьбы, он черпает из этого что-то; и он замечательный отец — это поразительно, но он отдает большую часть времени семье. У нас очень цивильные и почти дружеские отношения. Да, можно сказать, дружеские.

— Вы разговариваете про себя с Иосифом?

— Нет. Но после смерти Иосифа мы сблизились очень тесно с его друзьями. Юз Алешковский, Бенгт Янгфельдт, Роман Каплан, некоторые другие. Мария, вдова Иосифа… Когда мы стречаемся, неизбежно разговор заходит о нем. Иногда я мысленно вдруг вспоминаю, что бы он сказал. Часто себе ловлю себя на этом — «Иосиф сказал бы — вот гусь». Это было самое оскорбительное, что он мог сказать о человеке.

Серьезно. «Ну вот, посмотри, Мышь. Вот гусь. Полюбуйсь». Все. Во всяком случае, при мне. Он не сказал ни одного матерного слова.Только в поэзии. Никогда. Никогда про женщину ничего дурного — никогда, какие бы отношения у него бы ни были с той или другой. В жизни грязного — никогда. Он мог сказать — «Когда у меня с ней происходит»,— вы понимаете, о чем я…

Я был как все. То есть жил похожею
жизнью. С цветами входил в прихожую.
Пил. Валял дурака под кожею.
Брал, что давали. Душа не зарилась
не на свое.Обладал опорою
строил рычаг. И пространству впору я
звук извлекал, дуя в дудку полую.

Что бы такое сказать под занавес?!

Ни разу я не услышал мата из его уст. Ни разу.

— Сами грешите?

— Да! Да. Часто. Ну… не удержаться иногда. Грешен.

— А он правда пел в «Русском самоваре» романсы под ваш аккомпанемент?

— Нет. Он любил петь в основном «Марш славянки». Старые дореволюционные марши он любил. Умолял Ростроповича поговорить с Ельциным, чтобы поменяли этот гимн на «Марш славянки» и написали новые слова. Нет, а действительно, «Марш славянки» мог быть замечательным гимном! (Напевает без слов.)

— Вы играете на музыкальных инструментах?

— На рояле немного. Просто так. Импровизирую чуть-чуть. Не удалось мне выучиться… Нет. К сожалению, нет.

— Важнейшим из искусств для вас сейчас является…

— Ну, я сейчас в театре. Что уж тут юлить.

Маша Насардинова
 

Пользователи онлайн

Сейчас на форуме нет ни одного пользователя.